Разделы


Человек мира и войны
Страница 3

Материалы » Человек мира и войны в прозе В. Астафьева 60-х-70-х годов » Человек мира и войны

Столь же трудно возвращение Бориса к ранее привычной мирной жизни. Люся советует ему скоротать время, взяв книжку. «Книжку? Какую книжку? Ах, книжку!». Реплика идет без каких бы то ни было авторских пояснений, но читатель дополняет ее интонацией героя. Борис растерян в первый момент оттого, что ему предложено нечто необычное на войне («Книжку? Какую книжку?» - Борис мог бы с таким же изумлением спросить: «А что это такое?»), затем он радостно удивлен и своим узнаванием, и тем, что есть еще на свете книги и он не утратил способности их читать.

Борис изумленно уставился на буквы и уже с наслаждением вслух повторил начало этой странной, по-русски жестокой и по-русски же слезливой истории. Музыка слов, даже шорох бумаги так его обрадовали, что он в третий раз повторил начальную Фразу, дабы услышать себя и удостовериться, что все так оно и есть: он живой, по телу его пробегает холодок, пупырит кожу, в руках у него книжка, которую можно читать и слушать самого себя.

Жест Бориса, взявшего в руки книгу, с трудом возвращающегося к жизни из ада войны и от положения командира взвода, перерастает в психологически точную картину, замедленно развивающуюся, когда жест скажет больше слова. Жест ситуацией укрупнен, равен ей. Главное назначение этой сцены - заставить читателя пластически точно пережить ужас каждодневного пребывания в войне, в ее повседневной, отнюдь не только героической обыденности. Перед нами быт войны, увиденный и почувствованный Люсей, подтвержденный поведением Бориса: его бытовое неустройство, накопившаяся усталость, нечистота тела, мокрый воротник грубой суконной шинели. Бориса удивляет в комнате Люси все: чистая постель, на которую страшно лечь, «тутошнее» невоенное слово, цвет окна. Это удивлёние мёдленно высвобождает из-под груза воины очень молодого человека. С оглохшего в боях лейтенанта сползает, как шелуха, то, что мешало нам увидеть его молодость и незащищенность.

Так заставляет Астафьев почувствовать полноту переживания героя, будит читательское сочувствие и доверие, которое позволяет ему перейти к иному повествованию - открыто авторскому, несущему четкий нравственный вывод, недвусмысленную истину, одну из тех, на которых покоится мир астафьевской прозы.

.Матери, матери! Зачем вы покорились дикой человеческой памяти, примирились с насилием и смертью? Ведь больше всех, мужественней всех страдаете вы в своем первобытном одиночестве, в своей священной и звериной тоске по детям. Нельзя же тысячи лет очищаться страданием, откупаться им и надеяться на чудо. Бога нет! Веры нет. Над миром властвует смерть. Кто оплатит ваши муки? Чем оплатит? Когда? И на что нам-то надеяться, матери!

Это прямое авторское высказывание не имеет фабульного отношения к судьбе Бориса Костяева и, тем не менее, сюжетно включено в разговор о судьбе человека на войне. В ходе войны, опрокидывающей извечные ценности человеческого бытия. Война противоестественна - красноречиво свидетельствует и напряженное внимание Люси к Борису, и сосредоточенность Бориса на войне и военных ассоциациях (цветок в комнате Люси напоминает ему свежую рану), и, наконец, прямые авторские обобщения. В последних слово освобождено от жеста, от житейской мотивировки. Это слово проповедника, публициста, но не жанриста и повествователя. Публицистичность авторского слова подчеркнута положением этого отрывка в тексте, равноценностью включенной в него лексики. Главную выразительную роль, роль носителя смысла, начинает играть интонация, пафос высказывания, поглощающие частный, индивидуальный жест, индивидуализированное слово персонажа. Авторская интонация обобщает судьбы героев, цементируя их в общую судьбу поколения, возводя решение проблемы на уровень общечеловеческий.

Индивидуальные особенности человеческой судьбы, ее неповторимость в повести, как правило, воссоздаются при помощи характерного жеста персонажа, а не его прямым словом. У астафьевских героев нет словесной метки, излюбленных слов и оборотов. Мало того, и жест персонажа увиденный и оцененный автором, до конца не осознан как неповторимый, индивидуальный. Вздох Люси, «снявшейся с места» после горестного всматривания в лейтенанта, интонация Бориса, читающего книгу, принадлежат им лишь отчасти. В значительной степени чувства Люси - это вечная тоска матери-жены по сыну, близкому человеку, которому она ничем, кроме сочувствиями жалости, помочь не может, это безмерная усталость всех уставших от войны людей. Эти жесты типологичны, понятны читателю благодаря ситуации, многозначны именно потому, что характеризуют не героя, но само типологическое переживание героя в ситуации, ясной и понятной каждому. И через это вхождение в ситуацию герой становится ближе читателю, становится частью его внутреннего мира.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Похожие статьи:

Проза Булата Окуджавы Роман «Упраздненный театр».
Это произведение автобиографическое. В нем Булат Окуджава рассказывает о своей жизни в Москве, на Арбате, о своих первых впечатлениях о жизни, о трагедии своей семьи и о том, что же не дало ему сломаться и утратить веру в жизнь и человека ...

Рассказ "Антоновские яблоки" - гимн жизни и ностальгия о прошлом
Вблизи грандиозной и таинственной мистерии природы, с немолчным гулом сосен и кротким мерцанием звезд, скоротечная жизнь деревенского человека предстает в особенно резком пересечении черт чистой простоты, первозданности и жалкости, внеист ...

Основной романтический конфликт – это столкновение добра и зла, на этом основан принцип двоемирия. Каков конфликт этой сказки? Подтвердите свою мысль примерами.
Конфликт является главным двигателем в любом произведении. Однако у Гофмана он приобретает особое значение. Столкновение добра и зла – конфликт универсальный и вечный, лежащий в основе любой формы осмысления мироздания. В «Крошке Цахесе» ...